Чисто либеральное убийство

Кто, наконец, остановит церковных модернистов?

Олег Зоберн

О том, что либеральное христианство – это антихристианство, мы говорить уже устали. Но, когда люди чего-то не понимают, начинается уже прямо божественная пропедевтика, прямое вмешательство Бога в историю, пусть и пока в каком-то частном аспекте.

Недавно некий Глеб Зоберн, 29 лет, вооружившись лопатой, напал на прихожан храма святых Жен-Мироносиц в Марьино. В итоге пострадали три человека, а сам нападавший, как человек явно неадекватный, представлявший серьезную опасность для окружающих, был застрелен охранником. Правоохранители, после некоторого выяснения обстоятельств дела, заявили, что претензий к охраннику, ветерану СВО, ныне сотруднику подразделения «Барс», у них нет.

Случай, конечно, не вполне проходной, но и не особо сенсационный, учитывая нарастание неадекватности в современном обществе, в том числе и российском. Однако, как выражается наш Гарант, все понятно, но есть нюансы. Нападавший – не человек со стороны, а прихожанин (теперь уже бывший) данного храма, при этом, судя по всему, с серьезными психическими отклонениями. Он – брат известного писателя-постмодерниста Олега Зоберна, которого некоторые критики именуют даже не просто писателем, а богословом.

Причина кроется в нашумевшем сравнительно недавно (в 2018 году) романе Зоберна – «Автобиография Иисуса Христа». Роман этот – яркое, можно сказать, законченное проявление сугубо либерального понимания христианства, которое, будучи доведенным до своего логического завершения, становится уже в точном смысле слова антихристианством, превращается в агрессивную борьбу с Самим Христом и Его Церковью.

Роман полон такими кощунствами, что пресловутое «Последнее искушение Христа» Казандзакиса или «Код да Винчи» Дэна Брауна, не говоря уже о всем известном романе Булгакова, кажутся на его фоне легкой разминкой и почти традиционным восприятием евангельского сюжета. Об этом пишет один из православных критиков – приснопамятный протоиерей Всеволод Чаплин.

«Йесус, герой Зоберна, пускается в откровенный разврат и торгует наркотическим куревом. Он одобряет гомосексуализм, зоофилию, аборт, самоубийство — словом, практически все то, что осуждается канонической Библией и историческим христианством, но нравится их либеральным критикам. Упомянутый герой разделяет множество религиозных взглядов, по определению несовместимых с христианскими, — деизм, учение о переселении душ, восприятие жизни как зла. Йесус Зоберна — ни в коем случае не Бог, а грешный человек, делающий карьеру пророка и целителя, склонный к обману и эксплуатации, любящий женщин, вино, комфорт, деньги и прочие материальные блага.

Понятно, что с Евангелием эта картина не согласуется никак. Московский писатель старается ниспровергнуть все, что в христианстве есть неотмирного и Божественного. Но одну «святыню» он не смеет тронуть даже пальцем. Более того — как раз на поклонении ей он основывает картину мира и жизни своего героя. Святыня эта — грешный человек, наслаждающийся земным бытием. Конечно, Йесус не умирает на кресте — он, надев женское платье, уходит в Дамаск в надежде на спокойную старость. Вместо него умирает Иуда — но делает это добровольно, а мы помним, что в системе ценностей главного героя самоубийство есть прекрасное избавление от тягот бытия».

Иными словами, перед нами типично постмодернистская трактовка христианства, доведенная до своего логического завершения. Добро и зло, верх и низ, плюс и минус не просто уравниваются; не просто становятся относительными и проблематизируются все критерии их различения. Они последовательно меняются местами. Автор устанавливает свою, по своему жесткую, систему лжеценностей, в которой посягать на святыню и кощунствовать очень даже допустимо, просто похвально. Нельзя лишь посягать на осуждение греха и того, кто ему предается. Погруженность в стихию зла в системе Зоберна – это и есть абсолют. Считать, что это случайный выверт творческой натуры, никак не инспирированный темными духовными сущностями – значит проявлять недопустимую в наше время наивность и близорукость, которая в Писании именуется «неразличением духов».

В этом контексте обычная отмазка постмодернистских отморозков, давно погруженных в инфернальный мир зла – что герой романа – это не Иисус Евангелия, как говорится, «не катит». Для такого рода антиискусства привязка к Традиции и классике – абсолютно принципиальна; паразитическая суть постмодерна проявляет себя именно в негативе – в «деконструкции» традиции, поскольку к собственно творчеству, то есть к созданию чего-то позитивно нового он не способен по своей природе.

Но Зоберн – это не внешний враг или гонитель Церкви, подобный нашим большевикам или сегодняшним укронацистам. Главная пикантность ситуации в том, что формально он для Церкви «свой», находящийся внутри системы. Зоберн – выходец из известной московской православной семьи, учился в воскресной школе, затем окончил ПСТГУ, вуз, который по праву считается одним из флагманов нашего богословского образования. Так что он и по диплому «богослов», а не только по названию. Более того, в интервью ссылается на Бога и на свою православную веру. А его адепты всерьез заявляют, что христианство должно быть именно таким. Вопрос о том, как это совместимо с его кощунственным романом, бессмыслен. Это в классической логике такое невозможно. В постмодернистской – очень даже естественно и нормально.

Стоит спросить: уникален ли пример Зоберна? Для всякого, кто знаком с нашими церковными реалиями, ответ очевиден: конечно же, нет. Его своеобразная «ценность» состоит в том, что он просто доводит до логического завершения те тенденции, которые давно уже проникли внутрь церковной ограды. Священники, ради «миссионерских» целей предающиеся занятиям, которые еще в каком-нибудь XIX веке считались для них абсолютно невозможными; театральные постановки и спортивные представления в сакральном пространстве храма; целый набор коммерческих услуг, которые можно получить в пределах храмового комплекса (что далеко выходит за рамки обывательского штампа про «попов на мерседесах» и «свечки за деньги»); зафиксированная в официальном учебнике по миссиологии возможность «миссии» через последовательно антихристианские субкультуры, словом – все это поветрие последних десятилетий, когда развращающий дух «мiра» впускается в церковную ограду самими же церковниками, - вот та трагическая реальность, что рано или поздно приводит к перерождению церковной институции во что-то прямо противоположное Церкви, которую основал Господь, которой служили апостолы, за которую подвергали себя добровольному монашескому мученичеству подвижники и умирали святые.

Так что появление Зомберна внутри нашей церковной жизни, а не вторжение извне – глубоко закономерно. И здесь слабым утешением может служить то, что подобная постмодернизация религиозных институтов – общемировой тренд и что в нашей поместной Церкви ситуация еще не самая плохая по сравнению с другими пометными православными Церквами, не говоря уже о Ватикане и тем более о протестантах. Ибо главное – это интенция развития. А она очевидна вот уже на протяжении 25 или 30 лет.

Мы немало претерпели, в том числе и от тех, кто призван как раз охранять Церковь, защищать ее от проникновения мiрского духа, именно за то, что давно уже сформулировали свой диагноз всем этим процессам, в числе немногих других сказали, что идти путем приспособления к мiру – значит уничтожать Церковь в том виде и в той роли, в какой она задумана ее Создателем. «Васька слушает, да ест». И вот теперь, не побоимся этого слова, Сам Господь, для нашего вразумления, попустил злодеянию, совершенному родным братом того, кто вышел от нас, но перестал быть нашим. Кто довел до логического завершения компромисс с мiром, ставший личным символом веры для целого ряда церковных модернистов. (Для коих он в глубине души выше Символа веры в собственном смысле). Истина, возвещенная нам бесноватым отморозком с лопатой, слишком проста, чтобы ее не понять. Эти люди – убийцы. Они – самая страшная угроза сакральному и спасительному смыслу существования Церкви в мiре. Потому что для них, что бы там ни говорилось, мiр с его «прелестями» ближе и дороже, чем узкий путь спасения. При нашем попущении они непременно добьются своего, и наша поместная Церковь впишется в апокалиптический ряд общин, от которых не осталось и следа. Если на их пути в последний момент не встанет человек с пистолетом[1].

Владимир Семенко